Андрей Рублев    Андрей Рублев (1360-1430) - гениальный древнерусский живописец, украсивший своими иконами и фресками Благовещенский собор Московского Кремля, Успенский собор в Звенигороде, Успенский собор во Владимире, Троицкий монастырь, Андрониковский собор в Москве.    Времена, как известно, не выбирают. Получилось так, что молодость Андрея Рублева пришлась на эпоху, названную впоследствии эпохой русского национального Возрождения. Из сонма удельных княжеств выделилась и крепла Москва. В 1367 году в ней был построен белокаменный кремль. В 1378-м русские наголову разбили монголо-татар на реке Вожа. А еще через два года за победу, одержанную в верховьях Дона, в Куликовской битве, другой выдающийся современник Рублева - великий князь московский и владимирский Дмитрий - был прозван Донским. Дмитрий Донской впервые за последние полтораста лет передал великое княжение Василию I без санкции Золотой Орды.    Неизвестно, был ли Андрей Рублев на Куликовом поле. Но наверняка он знал в подробностях, как 8 сентября тысячи людей и лошадей заполонили огромное холмистое поле и выросли над этим необозримым морем воинства частоколы копий. Как вышел на поединок с татарским богатырем Темир-мурзой монах Троице-Сергиева монастыря Александр Пересвет; оба погибли, и это стало сигналом к началу сражения. Как скрежетали по металлу боевые секиры, вздымались и падали хоругви, мешались в кучу люди и кони, но ни разу не дрогнуло черное знамя великого князя. Как тысячи и тысячи несколько часов кряду ложились костьми в сырую землю, чтобы уберечь Русь от нечистых. "Брань крепка зело и сеча зла", - говорит историк, и кровь лилась на десять верст, и красными стали воды Дона и Непрядвы. Из десяти ушедших на защиту Отечества вернулся один.    Праздновала победу Москва, но и горе ее была велико: слишком дорогой ценой далась победа. Радость мешалась с печалью. Как в иконах Рублева, с которых обращаются к нам лики сильные и нежные, светло-печальные. Они как бы призывают понять, что счастье само по себе не существует, что единство и мир сами по себе не случаются, что их надо создавать, строить, за них надо бороться. Велика жалость в иконах Рублева. Она и сегодня словно бы напоминание нам о той огромной цене, которую искони платит человечество за мирную тишину, часто непрочную и короткую.    И ныне живут в рублевских фресках и иконах заступники России - могучие, храбрые, верные. И в то же время терпеливые, добрые. Об этом говорит и колорит - мягкий, теплый, и манера держаться - покорная, послушная, и даже линия - закругленная, плавная. Рублев умеет самой трактовкой сюжетов и образов будить в нас мечту о счастье.    Его святой Павел в Троицком соборе Троице-Сергиевой лавры - просветленный, уверовавший; это русский Павел.    Его святой Макарий Египетский в Успенском соборе города Владимира не суров, как у византийских учителей, но утончен и тих, его нагота не отвлекает и не смущает нас, так как все тело его плотно закрыто волосами. Здесь мы видим, что русский художник воспевает молчание. Ведь подлинное молчаливо, наносное речисто.    В иконах Рублев создал образ своего ангела. И в нем сумел воплотить идею совершенства.    Творчество Рублева само стало совершенством и знаменует в русской иконописи новую высоту. Потому-то Андрей Рублев был так отмечен летописью: "Андрей, иконописец преизрядный, всех превосходящ в мудрости зельне и седины честные имел".    Рублев чтил книгу. В заставках к Евангелию он изобразил стремительного ангела, несущего книгу словно факел, освещающий путь к знанию. Изобразил евангелиста Матфея, склонившегося над книгой у стола-конторки...    Андрей Рублев был монахом. Он ушел от "мира", чтобы лучше понять этот мир. Он постигал его в библиотеках - читал русские, византийские, греческие фолианты, книги сербские, болгарские... В монастырях спасались эти книги от гибели в огромных и безжалостных кострах, разложенных на Руси многочисленными захватчиками. Читаешь летописи, внимаешь историкам и понимаешь: каждое нашествие на Древнюю Русь - "аки змеи волци" (как окровавленная волчья пасть) - пожары, кровь, мор; горе и смерть настигали и воевод, и князей, и простой люд...    Сколько нашествий видел, о скольких знал Андрей Рублев - не перечесть. Сжег Москву хан Тохтамыш - плакали русские матери, сестры, дочери и жены. Приходил под Москву Еди-гей - снова за стенами Кремля на холодном дереве грязных улиц лежали убитые и умершие от голода. Рублев с монахами Андроникова монастыря, быть может, тоже прятался в Кремле и со стен еще недавно белокаменного, а теперь потемневшего от дымов полыхающих посадов смотрел на беснующихся ордынцев, на кровавую пену голубых вод Москвы-реки. Ордынцы и нижегородцы сожгли город Владимир. И снова горело сердце Рублева в беспощадном огне, в котором растапливались знаменитые владимирские колокола, звон которых так любил слушать "чернец Андрей"...    Рублев любил синий цвет. Украшая рисунками пергамент Евангелия, красил голубым цаплю, склонившуюся, чтобы заклевать ощетинившуюся злыми колючками змею. В "Троице" громкое ликование синего цвета утишил голубым - знаменитый рублевский "голубец", "дивный голубец", который называют васильковым, а еще лучше "лазоревым"; этот ослепительно яркий цвет в картине уравновешивается массой своих нюансов, и кажется, будто впитал в себя и небесную синь "бабьего лета", и лазоревую нежность цветущего льна, и радостное сияние голубых глаз человеческих...    "Троица" создана зрелым мастером, лучшим иконописцем России.    Три персонажа собраны за столом и принимают участие в том, что знаменует всю дальнейшую историю христианства. Три странника возвещают Аврааму о рождении сына. Они провидят его судьбу: гибель за людей. Три ангела, перед ними чаша. Ангелы глубоко задумались. Чаша, стоящая перед вестниками, - чаша смертная. Но - избыли печаль, преодолели горе, и теперь печаль светла... Это византийское видение в "Троице" Рублева приобретает совершенно новое звучание. Здесь нет ни испуга, ни недоумения, ни горести, оно как бы проникнуто праздничным чувством - радостью.    "Троица", кажется, вылеплена из красок русской осени. Нежная цветовая гамма - очей очарованье. Роскошь пурпурно-коричневых одежд смягчается неярким золотом вызревшей ржи. В сочетании с приглушенным изумрудным и изящным, тонким лазоревым это бледное золото рождает в нас состояние душевной тишины и успокоенности.    "Троица" полна великой тишины. Она - о печали неизбежной, но преодолеваемой и преодоленной. О состоянии души, которую никогда не покинет надежда. О нашем молчании, полном силы и свершений.    "Тиха вода, да от нее поток живой".    В "Троице" нет источника света. А она вся светится. Светится изнутри, сквозь краски или от самих красок. Краски просвечивают одна сквозь другую. Они прозрачны и сияют. Здесь нет градаций светлого и темного, благодаря которым воспринимаются предметные формы и свойства, нет неисчислимых тоновых оттенков, нет взаимосвязи света, тени, полутени, рефлекса, нет эффектов светотеневого контраста. Здесь есть гамма цветовая - теплая, светлая, нежная. А кроме того, здесь еще и свет души художника, и вообще человеческой души. И это не литературный образ, не просто впечатление, это - реальность. Встаньте перед рублевской "Троицей", вглядитесь в трех ангелов - и увидите в их спокойных, уверенных, радостных лицах нечто общечеловеческое, услышите музыку этой общечеловеческой души.    "Троица" наполнена музыкой, рожденной гармонией цвета и ритма, даже самой линией, вольно льющейся, свободно перетекающей и вдруг четко фиксирующей совершенный и упругий силуэт.    Фигуры несколько вытянуты, а потому особо грациозны. Вестники "воздушные" чуть-чуть касаются сидений и самой земли. Они - ангелы, их стихия - полет. Но эти ангелы страдают о земле, верят в нее. Верят в нас с вами.    О рублевских иконах говорили: "дымом писано", "облачно", отмечая нежность, тонкость, мягкость палитры. Он и сегодня величайший лирик, поэт в живописи.    В Третьяковской галерее нельзя не узнать Рублева. В зале иконописи в красно-черно-золотом мерцании света нас останавливают кроме "Троицы" Спас, апостол Павел, архангел Михаил - триумвират, главенствующий в тронном зале русской иконописи.    На центральной доске проступает лик Спаса. Молчит, но не безмолвствует. Мудро-знающее, добро-понимающее выражение. О Спасе можно сказать, что он как высший Судия решает судьбу людей.    По бокам доски живопись не сохранилась, но патина времени как бы воскресила дерево, и сегодня мы невольно представляем себе, как пилили его, срубали с него сучки, снимали кору, как пенилась стружка под древнерусским топором. Дерево - тоже свидетель времени, и речь его, если внимательно прислушаться, тоже внятна и красноречива.    Мощная, словно литая, голова апостола Павла наклонена, но не склонена. По огромному, многодумному этому лбу, кажется, ходит сама мысль. Мы чувствуем силу этой мысли, напряженность ее и важность. Перед нами образ ученого. Перед нами Павел - уже уверовавший, просветленный. Рублев написал его так же, как писали предшественники, как писал учитель Феофан Грек, но только суровость здесь уступила место утонченности чувств, а упрямство - пониманию.    И третий - архангел Михаил. "Гением трогательной любви" называли его. Милостив, милосерден, всеблаг.    Весь триумвират - о любви к человеку. Не о страхе божьем, а о любви к Богу.    Успенский собор во Владимире Рублев расписывал вместе с Даниилом Черным, Благовещенский в Московском Кремле - вместе с "Феофаном иконником гречиным да Прохором с Городца". С восхищением следя за пламенными всплесками горячей кисти Даниила Черного, дивясь клокочущей энергии семидесятилетнего Феофана Грека, его таланту и многознанию, радуясь умелой быстроте знаменитого Прохора из Городца, Андрей Рублев снова и снова открывал для себя тайну успеха изографии. Она в сопереживании только тогда, когда канон сольется с чувством, когда мысли и переживания сопряжены и слиты, возможен пленительный результат. Но возможно ли такое сопереживание сделать постоянным? И не пострадает ли от того канон?    Рублев ответил собственным творчеством: возможен, не пострадает. Если в совершенстве овладел каноном, он гарантирует успех. Искусство требует взволнованности чувств, переживаний образа как своих личных. Оживить канон, вдохнув в него душу, способно только живое существо, только художник. Добавим: талантливый художник. И уточним: Андрей Рублев был гений.    Во владимирском Успенском соборе он Страшный суд изобразил судом справедливым, очищающим, предваряющим новую жизнь. Лирик и поэт, он и в жестоких сценах ада оставался сдержанным и корректным. Своей всечеловеческой отзывчивостью одухотворил канон, сформулировав в собственном творчестве отношение к изображению ада и Страшного суда. Никогда уже русские иконы и фрески не будут смаковать сцены, в которых жарят грешников на сковородах, загоняют им под ногти щепы, сдирают лоскутья кожи, лошадьми рвут тело... В гуманности суть православного канона.    Иконы в соборах огромны, в два человеческих роста. Но они вовсе не подавляют человека, ничуть не заставляют нас почувствовать себя хоть на секунду песчинками, затерянными в огромном, холодном мире. Иконы эти милосердны, их образы заставляют задуматься о вечных ценностях, о человеческой душе, о подлинном существовании и в физическом плане жизни. Они призывают к личному творческому усилию каждого из нас и завещают нам активную доброту. "Чернец Андрей Рублев" живописал праведные, благородные лики. Писал сильных, смелых людей. И добрых.    Стали его работы "сильнее воды, выше горы, тяжелее золота, крепче горючего камня Алатыря, могучее богатыря...". Человек уходит после свидания с ними в мир обновленным, с верой в высокое предназначение человечества. И сейчас, через шестьсот лет, уходит с этой верой. И всегда будет так.    Андрею Рублеву досталось сложное время. Но бывало ли, бывает ли в нашем отечестве простое время?    Во власти своего гения Андрей Рублев жил - не мог не жить - всеми интересами своего времени.    Уместно вспомнить, как через четыреста лет после Рублева итальянский гений Микеланджело Буонарроти создал статую Давида, по словам современника, как бы в назидание властям Флоренции, в знак того, что этот пастух, согласно библейской легенде в юности победивший великана Голиафа, став царем Иудеи, создал государство со столицей в Иерусалиме, защитил свой народ и справедливо им правил в конце XI века. Когда же, по словам самого Микеланджело, "войска папы Климента и испанцы обложили Флоренцию, - я велел втащить орудия на башни и этим продолжительное время сдерживал неприятеля. Почти каждую ночь я что-нибудь придумывал... Вот чему может послужить искусство живописца!..". И после поражения флорентийцев Микеланджело не мог остаться в стороне: "...Да воспряну против зла, преодолев сомнения и боли..."    "Вечное" в искусстве не противоречит "современному", но, напротив, является высшей точкой его развития.    "Вечное" в искусстве Андрея Рублева - идея согласия в жизни.    Искусство Рублева вечно, ибо он соединил день ушедший, день настоящий и день будущий. Вера Кирсанова. "Все шедевры русской живописи". 2001